Меню
интервью
«Это спектакль о том, что человек - существо жестокое»
Режиссёр спектакля «Прощай, Блюхер!» Иван Кустов – о внутренних демонах, психотерапии для нации и постоянном смехе на репетициях.

Беседовала Анастасия Сечина.
Фото Никиты Чунтомова
– С чего всё началось?

– Родился я 24 января 1982 года…

– Не настолько глубоко.

– Так. Началось всё с фестиваля «Мосты» в 2016 году. Пришла ко мне Настя Сечина…

– Неловкая ситуация, приходится слушать про себя.

– ...принесла «Книгу памяти» (издание книг памяти жертв политических репрессий «Годы террора» – один из проектов международного общества «Мемориал») и говорит: «Давай сделаем какую-то такую невероятную историю, чтобы её презентовать». Как её презентовать? Что с этим сделать? Почитать… Ну, давайте почитаем. Так родился первый спектакль «Срез». Настя Сечина выступила сценаристом, выбрала фрагменты, завязала их в единую форму. И мы за несколько репетиций сделали читку 16-ой «Книги памяти». Это если говорить о корнях спектакля «Прощай, Блюхер!»

Вопрос только в том, насколько ты справляешься. Насколько ответственен. Насколько понимаешь, что вообще творишь.
– Можешь сформулировать в двух-трёх предложениях, о чём спектакль?

– Да. Могу. (долгая пауза) Это спектакль о… О том, что человек (пауза) существо (пауза) жестокое. Человек может творить страшные вещи во имя чего угодно. И это в человеческой природе есть.

– Внутренние демоны?

– Ну, демоны… Я сейчас не уложусь в два предложения. Есть статистика – только 2% населения планеты Земля не способы поступить жестоко. Во всех остальных людях жестокость есть. Вопрос только в том, насколько ты с этим справляешься. Насколько ответственен. Насколько понимаешь, что вообще творишь.

– Почему у кого-то внутренние демоны пробивают границу и выходят наружу, а кому-то удаётся их удержать?

(долгая пауза) Я понял, о чём ты. Ищу ответ в своей голове.

– Однажды мы с мужем долго говорили об этом, но так и не нашли его.

(вздыхает) Потому что его нет.

– Мне кажется, он есть.

– Настя, он есть, ты даже можешь его озвучить, но в него никто не поверит, потому что это будет твой личный ответ. Мне кажется, ответ на подобный вопрос лежит в границах понимания середины. Истины, которую невозможно объяснить словами.

Если ты прозрачная и понимаешь, что в тебе родилась агрессия – вопрос, как ты на неё среагируешь. Вопрос в генах, блин, воспитании и окружающей действительности. Человек, выросший в любви, меньше будет проявлять агрессию. Это же классные ворота, ими можно закрыться. Я сразу и сильный, и на кураже, и это энергию даёт. Агрессия – защитный механизм.
Фото Никиты Чунтомова
– Когда мы говорим про жестокость, то говорим не только про агрессию. Мы говорим про внутренний стержень. Наверно, его можно назвать совестью. Когда ты ломаешь чью-то жизнь, это не агрессия.

– Нет, это не агрессия. Это эгоизм.

– Страшные решения часто принимаются нередко и тогда, когда под ударом оказывается кто-то из близких. А это уже не эгоизм.

– Согласен. В спектакле об этом тоже есть. О том, что в определённых обстоятельствах персонаж, герой оказывается перед сложным выбором. Вот, кстати, тоже интересно – как называть участников пьесы? Герои? Персонажи? Люди?.. Не знаю, сейчас задумался. Интересно.

– «Прощай, Блюхер!» осуждает палачей?

– Нет.

– Он пытается понять, что ими двигало?

– Пытается. Но не осуждает. Мы показываем, максимально безоценочно. Так было. Это после спектакля мы можем поговорить, дать оценки и спросить, что вы об этом думаете.
Если люди продолжают говорить про это, значит, тема не даёт им покоя. Эта заноза сидит внутри.
– Документалистика в любом её проявлении этим и уникальна. Она зеркало. Наверно, концептуальная идея в том, чтобы не закладывать идеи?

– Это не совсем так, но, в целом, я понимаю, о чём ты говоришь. (долгая пауза) Идея всё-таки в подаче. В безоценочной подаче. Можно просто сесть на стулья и прочитать текст. Но текст – это чёрно-белая раскраска. Актёры, режиссёр, сценограф, звукорежиссёр эту раскраску раскрашивают, не давая оценок. Раскрашивают так, чтобы её было интересно разглядывать.

– Вопрос – зачем?

– Мы изучаем природу явлений. Это первое. Мы говорим о разных человеческих сущностях, показываем их людям и хотим с ними диалога. Нам важно не только показать, но и поговорить после. Не оставлять человека наедине с этим материалом. Это такая... психотерапия.

Если бы тема была не важна, про неё бы не говорили. Так мир устроен. Всё, пережили, идём дальше. А если люди продолжают говорить про это – а они продолжают! – значит, тема не не даёт им покоя. Эта заноза сидит внутри. И спектакль – попытка увидеть эту занозу, понять, осознать, отпустить и идти дальше.

– Да, психотерапия порой нужна не только человеку, но и нации. Как бы сказал психотерапевт, «большой террор» для нас – травма, которая не проработана.

– Да, она не проработана.

Ещё этот спектакль о том, что жертвы и палачи могут меняться местами. И если ты находишься в роли палача, это не значит, что мы не станешь жертвой. Нет никаких гарантий.


Фото Никиты Чунтомова
– Тема политических репрессий, «большого террора». Ты вообще раньше в своей работе соприкасался с этой историей?

– По большому счёту, это был первый вход. Конечно, я много слышал, что-то читал. Но с этим проектом стал углубляться больше. От неких общих моментов к деталям.

И стал задумываться – а почему именно я этим занимаюсь? Разными путями ходил. Думал, может быть, у меня в роду какая-то тема незаконченная, и поэтому мне надо о ней рассказать, реабилитироваться. Я узнавал у родственников, которые есть – ничего подобного не было в нашей семье. Никого не раскулачили, не посадили. Во всяком случае, мне не удалось узнать.

– То, что именно ты сейчас занимаешься этой историей, тебе кажется странным?

– Мне кажется. Но у меня нет ответа. Хотя знаешь… (долгая пауза) У меня есть ответ. Всё шло к формату. Сейчас я уже не про тему политических репрессий, а про формат документального перфоманса, действа на основе документов.

Именно благодаря этому проекту до меня дошло, что любой текст, даже художественный, является документом – как на него посмотреть. Пьеса Шекспира тоже может быть документом, а только потом пьесой. Пропуская всё это через себя, я понял, что мне нравится такой формат. Мне нравится работать с документами, облекать их в форму, наблюдать, как эти формы переплетаются и рождают новые смыслы. От этого появляется ощущение свободы и многогранности человеческой природы.

Я понял, что это моё. Да, получилось, что мы начали с темы политических репрессий. Но есть задумки и на совершенно другие темы.

– Готов о них сказать?

– Пока нет.

– Что значит – «Даже пьеса Шекспира может быть документом»? Чем тогда документальный театр отличается от любого другого?

– Что сейчас происходит в театре? Глобально. Театр выходит за рамки драматургии. За рамки сцены. Для театра стала не важна пьеса, текст. Появляются некие синтезированные формы и действа, которые выходят за рамки привычного. Да, мы можем поставить Шекспира в классическом ключе. Завязка, развязка…

– Можем осовременить.

– А можем работать с текстом совсем по-другому. Можем взять его и воспринять не как истории персонажей, а как истории и мысли автора.
И думаешь – а как вообще получилось, что люди позволили с собой такое сделать? Ведь в результате никто не выиграл.
– Ты говоришь, что «Срез», а затем «Прощай, Блюхер!» – первое глубокое погружение в тему политических репрессий. Помнишь свои эмоциональные реакции?

– Не знаю, зачем я сейчас это говорю, но я заметил, что мы на репетициях очень много смеёмся. У нас, что ни строчка – расстрел, каторга, отбор имущества. А мы смеёмся. В какой-то момент дошло, что это некая защитная реакция, чтобы было рабочее состояние. Надо себя поддерживать и помнить – мы это делаем не для того, чтобы плакать. А для того, чтобы осознавать эту историю, понимать её и рассказывать.

Ещё после первого погружения было недоумение. От того что такое вообще может происходить. Понимаешь, что это массовые истории, целые списки, это прошлось по огромному количеству людей. И думаешь – а как вообще получилось, что люди позволили с собой такое сделать? Ведь в результате никто не выиграл. Ни те, ни другие. Все проиграли. Что это вообще было?..
Made on
Tilda